Навсегда
ЭПФ и ИФБ

- Господи... как же это трудно!.. Не могу! - Воздух со свистом вырывался из плотно сжатых губ. Рука Бриллинга, сжимавшая герсталь, побелела, он до крови закусил губу, чтобы вернуть к реальности свой туманящийся рассудок.

Он не смеет пожертвовать долгом! Он должен пройти через это. Даже если после для него все будет кончено, он спасет "Азазель". Господи, почему цена так велика? Почему нельзя все упростить? Почему нельзя пожертвовать собственной жизнью ради спасения их дела. Почему он должен забрать с собой еще и эту юную жизнь? Жизнь существа, ставшего для него таким дорогим, как-то незаметно даже для него самого.

Когда это случилось, Бриллинг не знал. Не помнил. Он просто чувствовал, что у него не хватит сил на этот выстрел. Не помогло хладнокровное убийство Каннингема, которым он рассчитывал вызвать в себе необходимый кураж для второго, предпоследнего выстрела. Как не помогало сознание того, что время на исходе и выхода нет.

- Что это? Иван Францевич, как же это?!

Вопросы болью отзывались в голове Фандорина, но ответов не было слышно. Быть может, потому что их заглушал стук сердца, а может, потому, что их просто не было. Если это был кошмар, то слишком реальный. Еще несколько минут назад, идя рядом с шефом, Эраст чувствовал себя так уверенно и спокойно! Как ему не хватало присутствия Бриллинга в Англии, где смерть следовала за ним по пятам. Как часто ночью он лежал без сна и думал о том, что больше всего на свете мечтал бы заснуть, а проснувшись, оказаться снова в Москве, в сыскном, рядом с шефом, услышать теплую, незлую иронию в его голосе, увидеть азартный блеск серых глаз, которые были совсем не такими холодными, как ему показалось вначале. Ведь именно рядом с ним Эраст впервые за всю свою жизнь почувствовал себя уверенно и защищенно.

И вот теперь все рухнуло, исчезло, сломалось и жизнь его, которая уже столько раз была готова оборваться, вновь висела на крохотном волоске, на ниточке, истончившейся до предела, ниточке доверия и, может быть, еще чего-то. Умом он понимал, что его предали, самым вероломным образом предали, обвели вокруг пальца, как глупого, доверчивого щенка, но сердце отказывалось верить. Что ж, даже если шеф его и убьет, может так и лучше. Как он теперь будет жить, после этого? Как жить без доверия, без надежды, без любви? И вдруг на Эраста нахлынула волна понимания: чем бы это все ни кончилось, Ивана Францевича в его жизни уже не будет. А значит, не будет и всего остального.

"Ну, что же вы медлите, шеф? Что ж не избавитесь от надоедливого щенка, вечно сующего свой нос не в свое дело? Или вздумали помучить? Господи, больно-то как!"

"Господи!" - в который раз взмолился про себя Бриллинг, но небеса молчали. Неужели эта пытка будет длиться вечно! Он желал только одного - чтобы Эраст исчез сию же минуту, провалился сквозь землю, растворился в воздухе - что угодно, лишь бы избавить его от необходимости выбора. - "Зачем он вернулся? Почему не сгинул на пути назад? Только для того, чтобы быть убитым моей рукой? За что это мне?"

Сквозь мутную пелену, затянувшую глаза Фандорина, Эраст Петрович вдруг встретился взглядом с Бриллингом и увидел там... боль. Ту же самую невыносимую боль, что жгла его изнутри. Может ли быть такое, что он не стреляет потому… потому что не может? Не может лишить его жизни, поскольку он, Эраст, значит для него так же много? Есть только один способ проверить. Страх отступил перед мрачной уверенностью: если он все-таки ошибается, терять ему нечего.

Бриллинг не отрывал глаз от лица Фандорина. Как в зеркале, он видел за ненавистью в его глазах то же непереносимое страдание души. Бриллинга сотрясла волна дрожи, но из последних сил он заставил себя удержаться на ногах. Сейчас он больше всего напоминал взбесившееся животное - загнанное, умирающее, знающее, что помощи ждать неоткуда, и готовое броситься просто от состояния безысходности.

Медленно, очень медленно, не отрывая глаз от лица Бриллинга, Фандорин сделал к нему шаг - один-единственный шаг, который мог стоить ему жизни. Каждую секунду он ожидал звука выстрела, мгновенной вспышки боли и темноты. Но в воздухе висела тишина. Сжав зубы, он сделал еще один шаг и вновь замер. Так, должно быть, чувствовал себя апостол Андрей, попытавшись идти по воде. Сколько таких шагов удастся ему сделать до того, как Бриллинг решится?

Застывшее пространство едва уловимо изменилось. Сначала до сознания Бриллинга даже не дошло, что же именно случилось, а потом он с ужасом понял, что Эраст сделал шаг ему навстречу. Один. Осторожный шаг. За ним второй. Бриллинг запаниковал. Ни за что на свете он не должен подпустить мальчишку к себе, иначе... Решение было принято мгновенно. Даже в этот момент остатки рационального брали верх в его голове.

"Пусть так. Пусть все погибнет, пусть причиной этого стану я. Но я этого уже не увижу. Я ухожу с сознанием того, что за какие-то несколько минут стал предателем дважды, но я уйду счастливым. Потому что пока будет длиться моя жизнь, я буду видеть его живым. И, может быть, после того как я уйду, он возьмет мою руку в свою и его слезы потекут по моему лицу за мои невыплаканные слезы".

Выстрела не последовало. Бриллинг опустил пистолет, он не собирался его убивать. Ответ, это был тот самый ответ, который наконец расставил все на свои места в голове и сердце Эраста Петровича. Зная Бриллинга, он прекрасно понимал, чего стоил этот поступок шефа. В этот момент он готов был простить ему все.

Бриллинг медленно опустил пистолет, не давая Эрасту возможности на быструю реакцию, а затем также медленно поднял герсталь к своему виску. Время словно замедлило свой ход. Эраст Петрович широко раскрытыми глазами наблюдал за тем, как изменилось выражение лица Бриллинга: теперь это было лицо человека, принявшего решение. Звенящее напряжение почти достигло своего предела. Щелкнул предохранитель.

Щелчок показался Эрасту Петровичу оглушающим взрывом. Предохранитель! Он забыл про предохранитель и эта забывчивость спасла Ивану Францевичу жизнь. Фандорин не знал, сколько секунд у него было в запасе, прежде чем Бриллинг успеет исправить эту ошибку, но разум отключился, юношей овладело одно стремление: не дать ему убить себя. Не позволить ему умереть и вновь оставить Эраста совсем одного, с воспоминанием всего этого на душе, со всеми невысказанными словами, что камнем лежали у него на сердце. Откуда нашлась в нем смелость, сила, воля, скорость для одного стремительного рывка, которым он преодолел расстояние между ними за долю секунды? Мгновение, и его руки вцепились в руку шефа, держащую герсталь, отводя ее в сторону.

Глаза Бриллинга оказались прямо напротив его. С пересохших от волнения губ сорвалось лишь короткое: "Нет..." - в котором звенела мольба и еще уверенность, что с жизнью Ивана Францевича оборвется и его собственная. Палец Бриллинга дернулся, но прозвучавший выстрел не достиг своей цели. Едва осознавая, что происходит, Бриллинг услышал, как Фандорин выдохнул: "Нет!" - так, словно с этим выдохом его тело покидала душа. Справа Бриллинг услышал еще один звук - резкий, как от удара, и только потом понял, что его пальцы, судорожно сжимавшие герсталь, разжались, и пистолет упал на пол.

"Все кончено! Я погиб! Ему мало было отнять у меня честь, мое дело, мою службу, мою семью. Ему мало было лишить меня самого себя. Да, с той самой минуты, как я впервые увидел его - бледное лицо с бескровными губами, на котором еще резче пылало синее пламя огромных глаз, тонкие руки поверх простыни - таким беззащитным, что-то во мне стало меняться. Незаметно точило мою волю как червь, размывало, как ветер - песок в пустыне. И я - уже больше не я сам. И вот теперь он отнимает у меня единственное, что у меня осталось - мою жизнь!"

Бриллинг упал на колени на пол перед Фандориным. Плечи его тряслись. Он беззвучно смеялся. Все напряжение прошедших минут вылилось в этот нервный смех на грани истерики. "Быть может, мое истерзанное сознание подсказывает единственно правильный выход? Последний, оставшийся мне? Сойти с ума! О! Неужели Господь все же будет милостив ко мне и позволит моему разуму покинуть меня?"

Судорожно дыша, Эраст Петрович, как зачарованный, смотрел на шефа. Еще несколько минут его жизни... их жизни он выиграл, но к горлу подступал ледяной холод вопроса: "Что же дальше?" Никогда, никогда он не видел Бриллинга таким раздавленным, сломленным, на грани безумия. И во всем этом был виноват он. Самоубийство было для шефа единственным выходом, достойной смертью для достойного человека, человека чести и долга, но Эраст лишил его этой возможности. То что в глазах закона Бриллинг был преступником, а он, Эраст, стоял на стороне справедливости, сейчас казалось абсурдным, неправильным, лишним. На мгновение молодому человеку показалось, что все его представления о том, что хорошо и правильно, рассеялись как дым, исчезли в маленьком пространстве, где был только он и человек, который пожертвовал всем, что имел: честью, гордостью, долгом, свободой, а может и самой жизнью - ради него. Чем он мог отплатить ему за это? Как вернуть долг, которому нет цены? Как смотреть на его лицо, искаженное гримасой болезненного, нездорового беззвучного хохота? Почему ему кажется, будто он и сам ощущает в себе волны бьющегося отчаяния, словно это он сейчас стоит на коленях, как человек, ожидающий казни? Этот сильный, несгибаемый человек, чьей воли хватало, чтоб одним взглядом отдать приказ, которого не смел ослушаться никто, сейчас был беззащитен перед ним - совсем как сам Эраст за минуту до этого.

Эраст Петрович медленно опустился на колени рядом с Бриллингом. Отголоски разума говорили ему, что перед ним преступник, опасный, хитрый, способный обмануть кого угодно, и что его долг арестовать его. Но Эраст грустно улыбнулся. "Вы слишком хороший учитель, Иван Францевич", - подумал он. Так же, как Бриллинг не смог нажать на курок, так и Эраст не мог представить себе, что сделает то, что велел ему долг.

Голова шефа была опущена на грудь, его тело сотрясал то ли смех, то ли беззвучный плач. Сколько боли. Терпеть это не было сил. Больше всего ему сейчас хотелось прижать его к себе. Он знал, что еще несколько минут отделяют его от момента, когда им придется расстаться навсегда. Скоро здесь будет полиция, и Бриллинг должен будет уйти. Это Эраст решил твердо. Ему все равно, что будет с ним, хоть трибунал, за то что упустил опасного преступника. Другого выхода он не видел. Но как же ему хотелось хоть на мгновение вновь ощутить то чувство защищенности, словно все по-прежнему так, как было раньше!.. увидеть его полные уверенности глаза...

Бриллинг был полностью опустошен. Не осталось ни одной эмоции, ни одной мысли. Приступ безудержного хохота прошел так же внезапно, как и начался. И теперь он просто стоял на коленях, безвольно опустив руки, не двигаясь, не думая. Ему не осталось ничего - только ждать. Ждать, пока что-нибудь не положит этому конец.

Скорее почувствовав это каким-то животным инстинктом, нежели ощутив органами восприятия, Бриллинг понял, что Фандорин опустился на пол рядом с ним, но не поднял головы. Он не мог заставить себя посмотреть в глаза своему ученику. Если что-то еще и могло причинить Бриллингу боль, то только сострадание, сопереживание или, что еще хуже, жалость, которые он увидит в глазах Фандорина. Вдруг он почувствовал холод - как будто легкое дуновение родного северного ветра с Невы коснулось его щеки прощальным ласковым прикосновением. Сердце его сжалось, готовое разорваться. Он всхлипнул, все еще не понимая, что принесло с собой этот холод, и вдруг реальность обрушилась на него со всей своей беспощадностью - его рука! Его рука на моей щеке!

Фандорин мучительно ждал и боялся того момента, когда Бриллинг поднимет глаза и их взгляды встретятся. Он многое хотел сказать, но губы не слушались. Бриллинг испуганно вскинул голову и коротко, боясь поверить, посмотрел в глаза Фандорина, но там не было ни ненависти, ни жалости, там было только прежнее доверие и... нежность. Бриллинг издал вопль звериного отчаяния и скрючился на полу, уткнувшись пылающим лбом в прохладный камень. Неужели то, чего он так боялся, случилось? Он был готов пожертвовать всем, чтобы отпустить Фандорина, но он не мог заставить себя ПРИНЯТЬ его, ведь это означало бы принять СЕБЯ. Принять то, что так давно было загнанно в самый темный угол его души и никогда не должно было увидеть света, - любовь... Становилось еще мучительнее от того, что после ТАКОГО пути к пониманию, результат уже не имел значения. Так уж случилось, что дорога созидания стала одновременно и дорогой разрушения.

Взгляд Бриллинга, короткий, стремительный как удар, сказал Эрасту больше, чем могли бы сказать слова. Он сам не знал, откуда в нем вдруг появилась способность читать этого человека, но то, что он понимал сейчас всем сердцем, было истиной, от которой никуда не спрячешься. Он любил этого человека, больше чем кого-либо своей жизни. Любил, восхищался, и хотел только одного - знать, что он жив. Жив и свободен. Сейчас ему было не до размышлений о том, насколько странно то, что произошло с ним, а уж тем более о моральных аспектах этого происшествия. Просто боль Бриллинга была его болью и он чувствовал ее так остро, что она мешала ему связно думать. А еще больше его угнетало то, что он не знал, что делать, как помочь ему, как хоть ненадолго эту боль заглушить. Ему словно образовалась кровоточащая сквозная рана, не дававшая вздохнуть.

Эраст Петрович наклонился над скрюченной, изломанной фигурой человека, который еще час назад поражал статностью и властностью осанки. Его пальцы гладили Ивана Францевича по волосам, по лицу, неловко, неумело пытаясь успокоить, хоть он и знал, что это все глупо, что сейчас он ничем не мог помочь ни ему, ни себе. Под ледяными руками Фандорина лоб Бриллинга горел, словно тот был в лихорадке.

Удивления не было. Почему-то все происходившее казалось Бриллингу абсолютно естественным. Ему не хотелось ощущать больше ничего, кроме этих коротких ласковых прикосновений прохладных пальцев. Они успокаивали, собирая по кусочкам расколотый, как мозаика, разум. Бриллинг подставлял свое лицо под эти прикосновения, как путник в пустыне подставил бы лицо редким каплям дождя. Понемногу к нему стала возвращаться способность мыслить, а вместе с ней и понимание того, какую ответственность все это возлагает на него. То что он, вопреки здравому смыслу, чувству долга, инстинкту самосохранения оставил Эраста в живых и сам по какой-то причине все еще не мертв, делало его ответственным за дальнейшую судьбу Эраста. Именно эта ответственность все больше и больше возвращала ему способность действовать, а его мыслям - стройность. Бриллинг осторожно выпрямил спину так, чтобы не испугать Эраста, не дать разбиться этому хрупкому контакту, только благодаря которому Бриллинг и мог еще восстановить хоть часть утраченных сил. Он с тревогой вглядывался в лицо Эраста, пытаясь уловить малейший намек на недоверие или желание отшатнуться, но нет - казалось, юноша пребывает в каком-то экстатическом состоянии, губы его беззвучно шевелились, а пальцы все также продолжали скользить по лицу Бриллинга - как у слепого, пытающегося навсегда запомнить дорогое лицо.

"Только не бросай меня сейчас! - молился Бриллинг. - Только не сейчас, прошу тебя!"

"Почему, почему ты не дал ему умереть?" - спрашивал Фандорина внутренний голос, жестокий и холодный. - "Прости меня, прости... - в своих мыслях он стал обращаться к нему на ты. - Я не мог, я слишком люблю тебя. Я не мог тебя потерять, только не так..." - Он сам не понял, что шепчет это вслух…

Эти слова хлестнули Бриллинга как по обнаженному мясу. Он был слишком незащищен, он был не готов услышать такие слова. Они могли или прикончить его, или вернуть к жизни. Произошло второе - Бриллинг был отрезвлен. Готовый сорваться с губ ответ хлынул из глаз долгожданными слезами. Но Бриллинг уже взял себя в руки, хотя грудную клетку рвало на части бешено бьющееся сердце. В мгновение осознал он, что сейчас здесь будет полиция и до этого ему необходимо исчезнуть - ради Фандорина. Но он не мог уйти вот так - не произнеся ни слова. Он должен был объяснить и для этого готов был идти на любой риск. Обещаниям, данным в такие моменты грош цена, и все же он должен был кое-что обещать Эрасту. И он намеревался выполнить свое обещание.

Эраст Петрович следил за каждым его движением, каждым вздохом, словно в тумане, который окутал их обоих. Никогда еще он не чувствовал себя настолько связанным ни с одним человеком, но страх, что еще минута, две, и между ними пройдет лезвием ножа необходимость расстаться, душил его. Он ни на мгновение не отрывал пальцев от его лица, словно от этого мимолетного физического контакта зависела его жизнь... нет, их жизнь, их общая жизнь... она стала общей в тот момент, когда Бриллинг опустил руку и не выстрелил. Разум Эраста был затуманен, но сердце чувствовало в сто крат острее чем когда-либо. Он ощущал, как через кончики его пальцев, словно электрические заряды, Бриллингу передается его любовь, его желание помочь ему, унять боль, вернуть силы. И когда тот выпрямился перед ним, к правой руке присоединилась и левая. Он хотел запомнить его лицо на ощупь, врезать его в свою память, впитать всего его в себя - так прочно, чтоб даже если им не суждено больше будет встретиться, он всегда был бы с ним.

Тишина вокруг была такая, что казалось, она давит на барабанные перепонки. Он слышал только биение своего сердца и частое дыхание Бриллинга. Вдруг тишину прорезал голос шефа, тихий, хриплый, но в нем, в этом голосе, угадывались нотки настоящего Бриллинга, былого, прежнего, не сломленного Бриллинга. И это наполнило его такой радостью, что все, что было и будет перестало иметь значение.

- Фандорин… - потрескавшиеся губы Бриллинга с запеченной коркой крови едва шевельнулись, в глазах всколыхнулся отголосок с трудом подавленной на время боли.

Их лица были так близко друг от друга, что Фандорин видел только серые глаза Ивана Францевича. В них не было и капли безумия. Они вселяли надежду. Они излучали любовь. Он только и смог, что прошептать в ответ:

- Да...

Это был не вопрос и не утверждение, а что-то среднее.

- Фандорин, - повторил Бриллинг уже тверже, с трудом поднимаясь на ноги. Пошатываясь, он наклонился, подавая Эрасту руку и коротким движением поднимая его с пола так, что тот почти упал на него. Бриллингу пришлось придержать юношу, обвив другой рукой его талию. Бриллинг посмотрел Эрасту в глаза, надеясь, что в его взгляде тот прочитает все, что у него не будет времени сказать, ведь сейчас он имел право сказать только жизненно необходимое. И Бриллинг лихорадочно заговорил.

- Вы должны пообещать мне кое-что, Фандорин. Вы должны пообещать мне, что эстернаты не пострадают. Бумаги необходимо уничтожить, - это раз. Руководителем "Азазеля" был Каннингем, - это два. Кто был до него - это уже неважно, ведь так? - это три. Я должен исчезнуть, - это четыре. Но я должен сделать это так, чтобы и тени вины не пало на вас. Вы обещаете мне это, Фандорин? Иначе я не сделаю и шагу из этой комнаты!

Бриллинг до боли сжал крепкими руками плечи юноши, во взгляде его читалась отчаянная решимость. Эраст слушал Бриллинга, и звук его голоса, вновь ставшего решительным и не терпящим возражений, привел юношу в чувство. Да, ради того, чтоб спасти его, ему придется врать, властям, себе. Но с содроганием Эраст понял, что способен на это, - более того, не видит иного выхода. "У меня будет еще время подумать о том, что я бесчестный человек. Но это слово я сдержу", - мелькнуло в голове, когда он, решившись, поднял глаза, и, прямо посмотрев на шефа, произнес:

- Я обещаю, Иван Францевич... Но что мне сказать про вас? Как объяснить ваше исчезновение? И еще... Обещайте мне и вы... - Кровь прилила к щекам, и на мгновение стало трудно дышать. Накрыв своей рукой руку Бриллинга, сжимавшую его плечо, Эраст отрывисто повторил:

- Обещайте мне, что не исчезнете навсегда. Что я еще вас увижу. Обещайте и... уходите. Уходите скорее.

Прерывающийся голос Фандорина рассеял туманные мысли, лихорадочно носившиеся в голове Бриллинга. Он просил его вернуться, предупреждая его собственное твердое намерение дать Фандорину обещание, что это не станет их последней встречей - слишком много осталось недосказанным, невыплеснутым. Но он боялся внушать юноше подобную надежду, потому что он был слишком неуверен в своей дальнейшей судьбе.

- Бриллинга больше нет, Фандорин, - с трудом переведя дыхание, ответил шеф. - Вы должны понять это. Его не стало сегодня. И мы должны расстаться. Надолго и, возможно, навсегда. Даже если нам суждено будет встретиться, мы не узнаем друг друга, - произнес он с нажимом. - Вы меня понимаете, Фандорин? Но я сделаю все возможное для того, чтобы вернуться к вам. Это я вам обещаю. - На мгновение боль вспышкой озарила стальные глаза. - Следствию вы скажете правду. - Бриллинг горько усмехнулся, приняв очередное трудное решение. - Скажете, что Бриллинг был членом тайной организации. Преступником. И очень опасным. Вы пытались задержать его, но он ушел.

Лицо Бриллинга исказилось, и, уже видя расширяющиеся глаза Фандорина, Бриллинг коротко ударил его в область соединения шеи с плечом. Бережно подхватив падающего юношу на руки, Бриллинг легко опустил его на пол и ласковым движением откинул темную прядь со лба.

- Прости меня, но у меня не было другого выхода, - прошептал он теряющему сознание Фандорину. - Я вернусь к тебе. Обещаю.

Бриллинг подхватил с пола герсталь, подбежал к окну, выглянув во двор, который, к счастью, все еще был пуст. Схватив со стола бумаги, он бросил их в горящий камин и кинулся к дверям. На пороге он обернулся и выстрелил. Видит Бог, он никогда не решился бы на подобный шаг, если бы от этого не зависела судьба Фандорина. Помотав головой, преодолевая вновь нахлынувшую слабость, он бросился назад и бегло осмотрел рану - пуля лишь слегка задела предплечье юноши, как он и рассчитывал. Теперь Фандорин сможет сказать, что был ранен при попытке его задержать.

Все. Ему не оставалось ничего, кроме как уйти. Он глубоко вдохнул, собираясь с силами, сделал шаг к дверям и вновь вернулся. Казалось, его приковывала к Фандорину какая-то невидимая цепь. Опустившись на колени возле молодого человека, Бриллинг осторожно поцеловал его рану, ощутив соленый вкус крови, провел рукой по своим губам и, повинуясь порыву, сдержать который у него недостало сил, прильнул к приоткрытому рту юноши. Что-то подсказывало ему, что, очнувшись, Фандорин почувствует на своих губах этот поцелуй, который все объяснит ему. Одним махом Бриллинг вскочил на ноги и, обернувшись в последний раз на пороге, исчез за дверью.

Из внезапно наступившей темноты раздавались странные, непонятные звуки. Пугающим эхом в голове оглушительно отзывались быстрые суетливые шаги множества ног и голоса, отдававшие кому-то какие-то приказы. Фандорин чувствовал, что чьи-то руки приподнимают его лицо, но они были холодные, чужие. Медленно, с усилием открыв глаза, он увидел склонившиеся над ним озабоченные лица незнакомых ему людей. Кто-то спрашивал его, как он себя чувствует, слышит ли он их. Постепенно в онемевшее тело возвращались чувства и вместе с ними боль, ноющая боль в плече. Но ее заглушала еще одна, тягучая, менее острая, но невыносимо более мучительная... Боль в груди, объяснение которой он не находил. Он не мог пошевелить правой рукой, перед глазами все кружилось. Что же случилось? Что произошло? Зажмурившись, он напряг память. Последнее, что он помнил, было склонившееся над ним лицо шефа, сильные руки которого подхватили его, когда он, как подкошенный, падал. Он ударил его, ловко и быстро, так что он, Эраст, не успел даже опомниться. Боль в плече... Стало быть, он еще и выстрелил в его.

Эраст Петрович поморщился от очередного приступа удушающей боли, которая стиснула грудь. Он все-таки предал его! А он-то дурак поверил. И слово дал, вот идиот! Фандорин облизнул пересохшие губы и вдруг почувствовал на них легкий солоноватый привкус крови. И тут же, словно далекое воспоминание из сна, на него нахлынуло странное, ни с чем не сравнимое чувство. Он помнил лишь ощущение... прикосновение губ... горячее, короткое, но в нем было столько чувства, столько нежности... что сердце застучало и ему показалось, что он вновь потеряет сознание.

Как же я малодушен, раз усомнился в нем! Если б он хотел меня убить, он бы не промахнулся. "Прости меня, но у меня не было другого выхода, я вернусь к тебе..." - Эти слова всплыли в его памяти, и из глаз горячим потоком полились непрошеные слезы.

Он не чувствовал боли. Вокруг него засуетились, подхватили под руки, повели куда-то. Он что-то отвечал, что-то говорил, сам себе не отдавая в этом отчета. Сейчас он хотел только чтоб его оставили одного, с тяжестью лжи на сердце, с мукой разлуки с любимым человеком, со счастьем воспоминания о первом и, возможно, последнем их поцелуе. Завтра он все расскажет, что должен. Завтра он снова станет самим собой и будет давать показания и врать - врать, чтоб сдержать слово. И он будет делать все, что обязан делать, потому что будет надеяться, что он сдержит свое. А если не сдержит, то он будет его искать. Пока не найдет. Но это все будет завтра.