"Азазель" как волшебная сказка
Сирин

Я тут покумекал слегка, и вот что накумекал. "Азазель"-то несёт в себе черты настоящей волшебной сказки. Даже удивительно, до каких тонкостей дело доходит! Решил писать.

Итак, для начала определимся с волшебной сказкой. Согласно В. Проппу, ВЕЛИКОМУ И МОГУЧЕМУ, ВС - такой жанр сказки, для которого характерны следующие особенности сюжета:

  1. беда (ущерб, вред) или желание иметь что-либо - в завязке;
  2. развитие - через отправку героя из дома, встречу с дарителем волшебного средства или помощника, и нахождение через его посредство искомого;
  3. в критической точке - поединок, чаще всего змееборство;
  4. возвращение и погоня в финале, который нередко усложнён трудными испытаниями для героя, который преодолевая их женится и воцаряется в своём царстве или в царстве тестя.

Теперь я начинаю излагать "Азазеля", как если бы был уличным сказителем, попутно вводя свои комментарии. А поскольку сказочка имеет все шансы стать многосерийной, то и вы можете вносить свои аллюзии, наблюдения и коррективы. Засим приступим.

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был один бедный сирота. Звали его, скажем, Полуект, нет, лучше Ераст, дворянский сын. Был он малый честный, сызмальства по чужим углам скитался, своим умом пробавлялся. А родных у него было - один крёстный, колдун. Да и тот, только что на крестинах и был. Осенил дитя трижды по три раза крестом, дал ему ума с походом, красоты с избытком и везения во всякой игре, да и был таков. Так его никто больше и не видел.

Кажется, завязка получается вполне сказочная. В роли основного дарителя выступает в нашей сказке автор. Его же отношение к герою не обязано быть мотивированным, но лишь служить развитию сюжета. В данном случае - это, определённо, симпатия, что в принципе характерно для волшебных сказок. (Вспомните Золушку, Спящую Красавицу etc.)

Но, поскольку мы имеем дело не с настоящей , а с придуманной одним человеком сказкой, отметим и то, что явно симпатизируя персонажу он, тем не менее, сам же и ввергает того во все неприятности. Чего никогда не делает рассказчик, не имеющий в том личной заинтересованности. И я - не исключение.

Раз прослышал Ераст, будто повадилась к ним в город нечистая сила шалить, и решил её отвадить.

Обычно, источником первичной информации в сказке бывает царский глашатай, случайные люди и т.п. (Б. А. использует для этого газету, что ж - это вполне закономерно, учитывая, сколько в журналистике случайных людей). Примечательно, что особой побудительной причины к действию у героя в таком варианте сказки нет. Да и жанр этого не требует. Это как бы само собой разумеется. И чуть позже мы увидим почему. Далее, незначительный инцидент разражается бедой.

Прознал Ераст, что есть в городе большой дом, живёт в нём заморская царь-девица, и будто губит она богатых заезжих купцов. А от отца осталась Ерасту только богатая одёжа. Вот нарядился он в дорогое платье да и пошёл в тот дом. По дороге повстречался ему хромой калика перехожий и попросил денежку. Подал ему Ераст последний грошик, а тот и молвит: "Вижу, Ераст, отдал ты мне останнее, так бери, добрая душа, мою поддёву, как я не побирушка, и вот тебе честная мена. Да не брезгай надеть, глядишь, она тебе погодится." Надел Ераст обнову, глядь, а человека того след простыл.

"Калика перехожий" - бедный странствующий рыцарь, полагаю, от латинского 'caliga' - солдатский сапог, позднее - бродячий певец. Вот вам второй даритель, а возможно, что и всё тот же, крёстный. Ну, чем не лорд Байрон?

Хочу лишь заметить, что нелепо было бы представлять себе нашего дорогого (о-го-го) Б. А. компилирующим свои романы из словарных статей и вставляющим по три аллюзии в предложение. То есть, до какой-то степени это так, но, в принципе, постмодернизм - это стиль (а скорее, способ), основанный на подсознательном цитировании из некоего Всеобщего Текста. Поэтому, чем человек образованней, тем выше в его произведениях квота цитирования вышеуказанного источника, и тем больше открытий чудных мы в них сделаем, образовываясь сами.

Вот, пришёл Ераст к тому дому, постучал. Дверь ему тотчас отворили, чина-прозванья не спросили. Вошел он, видит хоромы богатеющие! Да людей битком набито, да всё мужеска полу. А из женщин - одна хозяйка, и такая раскрасавица, что всеми помыкает, а те и рады служить.

Здесь мы вплотную подошли к тому, с чем напрямую связана сказка, а именно к древнейшему обряду инициации, который, впрочем, можно увидеть и сегодня в какой-нибудь антропологической телепередаче. В любом первобытном обществе юноша по достижении половой зрелости проходит ритуал посвящения, становясь полноправным членом общества и обретает право на вступление в брак. Здесь я не стану излагать все нюансы, а отсылаю вас напрямую к В. Проппу. Отмечу лишь вкратце, что обряд предполагал умирание с последующим воскрешением в качестве нового человека. Временная смерть наступала посредством "поглощения" инициируемого неким чудовищем, внутри коего он получал необходимые для дальнейшей жизни "волшебные" навыки и знания, и затем извергался наружу. Обряд был тайной для непосвящённых, производился часто в специально построенных для этого в лесу хижинах или домах. Он сопровождался физическими истязаниями посвящаемого, камланием, запрещением сна, поеданием галлюциногенов etc. (прямо, как на Лубянке). В результате тот приходил в невменяемое состояние и был готов уверовать в собственную смерть, которая сопровождалась символическким сжиганием, разрубанием, варкой и поеданием. Затем он "воскрешался", получал новое имя и знаки. Далее следовало обучение в т. н. "мужском доме"(!), в который, тем не менее допускалась жить женщина(!), по вполне естественным причинам.

Такую "хозяйку большого дома" мы видим в "Белоснежке", "Сказке о семи богатырях" и т. п.

Вот это путешествие в страну мёртвых и является основным мотивом любой волшебной сказки и мифа.

Кстати, при всей схожести мифа и сказки, между ними существуют различия. Тронский считал, что миф несёт в себе некую социальную функцию, с чем трудно не согласиться. Моё же определение таково: миф - это сказка, созданная с определённой целью и, ergo, предполагающая наличие автора. Возьмите для примера миф о первом японском императоре Дзимму. А поскольку соцзаказ на национальную русскую идею носится в воздухе, всякий думающий индивид volens-nolens пробует себя на сём поприще, хоть бы и подсознательно.

Увидала хозяйка Ераста да сразу смекнула, с чем пришёл. Ведь была-то она ведьма и решила его извести. Как пришла пора почивать итти, отвела она Ерасту да ещё одному молодому купцу горенку без окон, поскольку в доме было тесно. Дождалась пока уснут и послала слугу своего, беса бельмастого, их порешить. Тот купчика враз уделал, а об ерастову поддёву нож-то и обломал. Видать, впрямь была из чёртовой кожи одёжка-то. Закричал бес петухом, да и пропал, а вместе с ним и дома как не бывало. Опомнился Ераст через три ночи и три дни, глядит - дома нет, хозяйку поминай, как звали, а подле купец зарезанный лежит.

Пошёл Ераст в хозяйский дом, глядь, а там новый хозяин. Я, говорит, дело откупил, а ты оставайся при мне, служи верой и правдой – не пожалеешь. Остался при нём Ераст приказчиком, жить стал припеваючи. Да не чаял горемычный, что хозяин той ведьме братом приходится. А тот уж придумал, как Ераста скорей в гроб загнать. Вот, послал хозяин его якобы за делом в один трактир. А там бесы с людьми в карты играли, да известно на что – на душу хрестьянскую.Ераст сел за стол играть с главным бесом и, понятно, три раза кряду выиграл. Погоревал бес, да уговор дороже денег – стал он Ерасту слугой. Да рассказал, как ту ведьму имать в тридевятом царстве, за морем-окияном, на острове мёртвых пиитов. Вернулся Ераст к хозяину, а тот подивился, но виду не показал. А Ераст и говорит: "Пусти меня, как я не могу на свете жить, пока не расквитаюсь с окаянною девицею!". А хозяин в ответ: "Что за туга? Есть у меня бабушка-ведунья, вмиг с тебя эту порчу снимет!". Пошёл к ней Ераст. А бабка сирот шибко жалела, в ученье брала. Она и Ераста пожалела. "Не езжай, - говорит, пропадёшь. Лучше оставайся у меня учеником." Но и её чары Ераста не взяли. Тут уж хозяин его неволить не стал, дал денег и отпустил на все четыре стороны. А вперёд гонцов послал, дабы всякое препятствие ему чинили. Взял Ераст посох крепкий, башмаки железные да хлеба в мешок и отправился в путь-дорогу.

У входа в царство мёртвых всегда есть сторож, будь то Кербер или Ягая баба в зооморфной избушке, потому что мёртвые боятся живых. Но войти всегда неизмеримо проще, чем выйти. Интересно, что яга в сказках выступает то как злое начало, то как даритель, явно симпатизирующий герою. Вот, и в нашем случае и.о. яги Бриллинг до последнего пытается отвести ЭПФ от рокового поступка и даже дарит ему оружие, хотя и призрачное, не способное, по определению, быть обращённым против дарителя. Но эту двойственность мы обсудим чуть позже. Яга в сказке также несёт в себе черты как самой смерти, так и "матери зверей", что не удивительно, ибо наши предки, согласно древним представлениям, по смерти превращались в животных. Леди Эстер подошла бы на эту роль, но её функция здесь гораздо шире и сложносочинённее, как мы увидим в дальнейшем.И последнее на сегодня. Сказочный герой собираясь в путь берёт с собой хлеб, крепкую (железную) обувь и посох – весь набор, что издревле сопровождал покойника в последний путь, как показывают археологические раскопки. Обратим внимание на то, что так или иначе автор упоминает все три предмета: 1. ботинок с подковкой; 2. французская булка; 3. трость.

Долго ли, коротко ли шёл Ераст, но пришёл, наконец, к холодной Пролив-реке. Дал перевозчику три золотых и сказал ему три заповедных слова, как бес учил. (Move your и т.д., надо полагать.) Тот и доставил его мигом к острову Буяну. (По-поему, это название как нельзя лучше определяет характер Британии). Там все ходят в чёрном да в белом, никто в глаза не глядит и не смеётся. Солнышка не видать, всё дождь да туман. Да Ераст не за солнышком туда и добирался. Надел он на голову котёл-невидимку, которым его нечистый снабдил, да и стал невидим. Вот, идёт по дороге, глядит – знакомая бесовская рожа, из ведьминых прихвостней. Стал следить его, да тот к ведьмину дому прямиком и вывёл. Залез Ераст невидимым в хозяйскую опочивальню и стал ждать. Прождал недолго, как вдруг отворилась дверь и вошла девица. А в руках у ней мешок с погубленными душами. Села за стол, души те пересчитала и в сундучок заперла. Тут сквозняком подуло, и она как закричит: " Фу-фу-фу, русским духом пахнет! Слуги мои верные, имайте вора!". Испугался Ераст, двинул её посохом в маковку, та замертво и упала. Схватил он сундучок и давай Бог ноги. А ключ-то и обронил.

Надо сказать, что на пути в царство мёртвых почти всегда лежит водная преграда. Это Огненная река у египтян, Стикс у греков, река Смородинка у русских и т.п. За рекой этой нет ни цвета, ни запаха, ни смеха. Всё это несвойственно мёртвецам, и по этим признакам они и узнают чужака. Поэтому в сохранившихся первобытных культах часто принято окрашивать лицо и тело в чёрный и белый цвета. Герой может стать невидимкой, если у него не будет ни цвета, ни запаха (помоется с дороги, что ли?), а также если не будет есть и смеяться. Помните, ЭПФ в Англии ни разу не ел на людях? Смеяться тоже повода особого не было.Так что, по всему, подвёл его всё же запах. "Русский дух" в сказке означает "живой, человечий". Натурально, в определённой кондиции все пахнут одинаково, что русский, что немец. А в Японии же ЭПФ на те поры ещё не бывал. Совершенно очевидно, что целью визита в Аид может быть лишь похищение чего-либо, поскольку убить мёртвого – это из области более поздних, больных фантазий. Итак, действие переходит в самую захватывающую стадию – погоню. Последуем за героем и мы.

Помчался Ераст что есть духу прочь, не догнала его нечисть. Затаился он на самом захудалом постоялом дворе. И стал думу думать, как назад воротиться, да как из сундучка души несчастные вызволить. Две ночи не сомкнул глаз, крепился. А на третью ночь невмоготу стало терпеть, и уснул Ераст крепким сном. А ведьма-то послала по его следу своего оборотня, который видел человечьи сны. Вот и увидел тот упырь ерастов сон да как по ниточке до Ераста и добрался. (Тут Павич нам кланялся, но что поделаешь, постмодернизм...) Нашли бесы, где Ераст схоронился, схватили беднягу, зашили в телячью шкуру да и бросили в холодную воду. И не видать бы тому света белого, кабы не выручил снова верный бес. Вытащил Ераста из мешка, а тот ни жив, ни мёртв. И говорит Ераст ему: "Сослужил ты мне две службы, сослужи и третью – вороти меня домой, а за то отпущу тебя на все четыре стороны." Усмехнулся бес: " А ну ка, садись хозяин на шкуру, да держись крепчей, да не смей оглядываться через лево плечо – худо будет, а я уж не помогу." Только сел Ераст на шкуру, как подняла его в воздух неведомая сила и понесла к родной сторонушке лебяжьим пёрышком.

Сон, наряду с вышеперечисленными свойствами, есть признак живого. Помните, Гильгамеш едва не погиб по этой причине. Но сердобольная жена Ут-Напиштима не дала ему заснуть, а вот у ЭПФ такого доброжелателя рядом не оказалось. Во сне, как известно, душа путешествует вне тела, и, следовательно, особенно уязвима. Есть данные, позволяющие предположить, что сон был запрещён во виемя обряда посвящения.

Далее мы подходим к очень интересному явлению. Вскользь упомянутое выше в связи с ритуалом инициации поглощение присутствует в той или иной форме во всех сказках и мифах. Изначальное чудовище, проглатывающее героя ( рыба, кит, змей и даже Асмодей в притче про царя Соломона), постепенно трансформировалось в неодушевлённый предмет (мешок, шкура, бочка, корзина, лодка). Дом для проведения обряда почти всегда имел вход в виде разверстой пасти и вообще отличался некоторой зооморфностью, (избушка на курьих ножках, например). Внутри поглотителя герой обретал некие полезные качества, такие как мудрость, знания, власть над зверьми, и после чудесным образом освобождался. В одной только Библии есть несколько тому примеров: Моисей, Иона, Соломон. Связано это, по всей видимости с представлениями о том, что по смерти душа переселяется в животное – тотемного предка. Поэтому же покойника часто зашивали в шкуру животного. Сказка подходит к кульминации эпизода погони.

Летел Ераст морем, летел полем, да узрел впереди дремучий лес до небес. Испугался, что о дерево расшибётся, забыл, что бес-то наказывал, заозирался. Через лево плечо поглядел и обмер – летит на него лютый змей о девяти головах, огнём палит, смертью грозит. Заметил тут змей Ераста, да припустил шибчей, стал нагонять того. Уж жаром на спине ему одёжу прожёг. А в самой страшной голове признал Ераст своего хозяина. Попрощался уж он было с жизнью, да подлетел как раз к самому наибольшому дереву. Такое огроменное было оно, что как ни высоко Ераст летел, а всё верхние ветви за облаками не разглядел. Сотворил он трижды крестное знамение да и сиганул со шкуры на то дерево. Зашибся чуть не до смерти, ан уцелел. А змей на него сверху ринулся, да на острый сук-то главной головой и налетел. Свалился он наземь, а тут уж Ераст мигом подоспел, булатным ножом все главы ему поотсёк, да огнём прижёг, чтоб заново не отросли. Тут бы и сказке конец, да не так-то было.

Змееборство – один из ключевых моментов практически любой волшебной сказки. Как отмечалось выше, изначально поглощение героя змеем было тому во благо. С течением времени смысл обряда был забыт, а сказочный ход сохранился, обретя при этом, естественно, негативную коннотацию. Хотя, например, на Востоке (NB!) змей всегда почитался положительным персонажем. В исследуемом произведении мы как раз сталкиваемся с подобной двойственностью. Тайная организация "Азазель", трактуемая мною как многоглавый змей, ставит перед собой исключительно благие цели. Поглощая юношей она придаёт им исключительные качества, инициирует их в прямом смысле слова. И только в целях развития избранного сюжета она выступает в роли анти-героя.

Дерево – символ древний, означающий связь верхнего, среднего и нижнего миров. У каждого Будды есть своё дерево мудрости "bodhitaru", восходя на которое он попадает в верхний мир. У бурят падение шамана со священного дерева влечёт за собой гибель всего мира. Заметим, что на этот раз ЭПФ тоже не удалось на нём удержаться.

Забавен выбор автором дерева, ставшего роковым для "Азазеля. " Много ли вы видали в Петербурге вязов? Я – нет. Вяз, к тому же, – это одно из самых гибких деревьев, что видно даже из его названия. Надо же было судьбе (автору) так управить, чтобы Бриллинг упал именно на вяз, да ещё и умудрился напороться на сук, хоть бы и сухой! Если это – намеренный ход, то он мог быть сделан только в доказательство совершенной обречённости "Азазеля" в современном ему мире. Такой, вот, "Кошмар на улице ильмов". Единственное, что приходит в голову в этой связи, это французская идиома “attendez-moi sous l’ orme” (ждите меня под вязом) – что-то вроде "после дождичка в четверг".

Положил Ераст хозяинову голову в мешок, а остальные схоронил под деревом. Да пошёл дальше пешком. Лес-то был уже в родном краю. Брёл он долго, пока не набрёл на знакомую избушку, где жила та самая бабушка-ведунья. Попросился Ераст к ней переночевать, она и пустила. Накормила-напоила, баньку истопила. А потом сели они за чай беседовать. Рассказала ему старушка, будто змей тот такое разорение в ихней стороне чинил, что царь-государь обещался тому, кто государство от напасти избавит, дочь свою отдать и половину царства впридачу. И уж многие молодцы буйну голову сложили, пока не пришёл к царю бывший ерастов хозяин. Бросил к царёвым ногам змеиную шкуру и потребовал награды обещанной. И вот, будто бы назавтра уж и свадьбу сыграют. Не удержался Ераст да тут ей всё на беду свою поведал и про голову в мешке рассказал. Затряслась старуха, воскликнула: "Ах, вот кто дитя моё любимое сгубил! Не будет тебе от меня пощады!". Обернулась она змеихою, схватила Ераста железными когтями да и бросила в подпол. А сама стала думать, какой смерти его предать. Порешила разрубить его на малые куски, сварить и съесть. Кликнула она своих подручных, те наточили ножи вострые и пошли Ераста из подпола доставать.

Сказка у нас и впрямь получается сложносочинённая, но таков уж источник. Впрочем, подобные сюжеты – не редкость. Повторение, как известно, применяется в целях усиления эффекта. До сих пор каждая попытка поглотить героя заканчивалась неудачей. Посмотрим, что случится далее. А сейчас – о разрубании. Этот часто встречающийся элемент восходит, как упоминалось ранее, к всё тому же обряду посвящения. Так, до сих пор, у некоторых примитивных народов инициируемый юноша погружается в сон, во сне его "убивают", "изымают внутренности, заменяя их новыми", "запускают в голову змею(!)", "делают отверстие в голове" и т. д. Одним словом, создают человека нового во всём, даже в ментальности. Пробуждаясь от гипнотического сна тот верит,что всё вышесказанное происходило на самом деле. Ничем иным не была и попытка профессора Бланка стереть начисто память ЭПФ по просьбе леди Эстер! Часто в процессе совершения обряда посвящаемого заставляли переступать через якобы мёртвые окровавленные тела, фиктивно убитого вместо него человека. Не исключено также, что ранее подобные заместительные убийства были отнюдь не фиктивными, а то и сопровождались каннибализмом. Правда, в русских сказках герой всегда отказывается от людоедства, (и слава богу!), и, максимум, пьёт кровь. Итак, разрубание, растерзание тела с последующим оживлением играет огромную роль не только в сказках, но и во многих религиях и мифах. И, как правило, является источником силы или условием обожествления. Тому примерами – Орфей, Адонис, Осирис, и это только всем известные персонажи античности! Список же этот можно продолжать очень долго. Но мы не будем вдаваться в детали, а проследим за судьбой нашего героя.

А Ераст тем временем запалил свечу да кой-как огляделся в подполе. И увидал он груду мёртвых тел порубленных и чан крови человеческой. Вымазался он в крови, в тела зарылся, лежит – еле дышит. Те, что за ним пришли, глядят – одне мертвецы в подполе, решили, что он сбежал. Кинулись наверх и в погоню. А Ераст обождал слегка да из подвала и вылез. Только успел свою котомку подхватить и к дверям податься, глядь, а змеиха тут как тут, его поджидает, страшенну пасть разевает. Подумал Ераст: "Эх, девяти смертям не бывать, одной не миновать!", да как сиганёт в разверсту глотку, что лишь самую малость о зубы и оцарапался. Захлопнула змеиха пасть, и очутился Ераст во тьме кромешной. Но тужить-горевать не стал, а достал из мешка голову хозяйскую, ухватил её за ухо и давай крутить! Запричитала мёртвая голова, мол, не уберегла меня родна матушка от ворога лютого, да мало, что отдала на поругание, так сама ж и проглотила сыновнюю головушку. Как услыхала змеиха знакомый голос из своего чрева, сделалось ей лихо. Взвизгнула она, запустила себе когти в грудь да рванула так сильно, что разорвалась пополам, грянулась оземь и умертвилась. Ераст на божий свет и выбрался. Пошёл он в город и прямо к самому царю-государю. Так и так, говорит, был змей, да вышел весь. И голову змееву пред царёвы очи представил и где остальные закопаны тоже поведал. Выслушал царь его рассказ и шибко ему подивился. А после пожаловал ему пол своего царства и повелел готовиться к свадьбе. Поженились Ераст Везучий с Лисаветою Прекрасной и жили счастливо и умерли в один день.

А вы как думали?! К сожалению, из привычной формулы выпало слово "долго". Да, дорогие мои, всем нам полюбившийся Эраст умер вместе с Лизанькой, сердце его было разорвано в клочья разорвавшейся у него за спиною бомбой. Умер вслед за многими богами и героями древности которые "умирают преждевременно насильственной смертью, но... не совсем умирают: они воскресают и становятся предметами культа" (Reinach). Асвагоша утверждает, что и сам Будда рассёк своё тело на куски и вновь соединил их. Что ж, Эраст умер, да здравствует Эраст! Кого-то Смерть метит пепельным крестом на лбу, кого-то инеем на висках. Наш герой "запродан" Смерти своим создателем. Обручён с нею. Поэтому она и требует постоянных "заместительных" жертв, поэтому мало кто из близких Эрасту людей остаются в живых. А сам он уже никогда не сможет просто по-человечески смеяться - пройдя девятикратное посвящение нельзя остаться простым человеком. По большому счёту, Эраст – главный initié леди Эстер. А Змей чаще всего погибает от Змея, которого он породил. Наша сказка – не исключение.

Работая в чуть более реалистическом, чем сказка, жанре автор не мог воскресить героя, но не мог и оставить в числе вполне живых. Подобно королю Артуру тот обречён пробираться в густом тумане безжизненного бессмертия к своему последнему пристанищу. Но хочется верить, что автор смилостивится над ним и даст ему заслуженный покой, а может, и просветление.

Всё!